Ярлыки

суббота, 7 февраля 2015 г.

Новая искренность Юрия Виноградова

Юрий Виноградов (фото В. Скоморощенко)

По словам Эдварда Каммингса, "оставаться собой в мире, непрерывно стремящемся превратить вас в кого-то другого, — значит вести самое тяжелое сражение, на которое только способен человек". Но что если поле такого сражения — бесконечная синева, населенная развоплощенными фигурами, которым нет дела до мира с его армиями страстей? Виноградову удается в каждой своей работе оставаться самим собой до такой степени, что единожды увидев эти утонченные парящие фигуры, вы сможете узнать их среди тысяч других работ. Эту верность себе и сложившемуся за годы творчества самобытному стилю я бы назвал "новой искренностью". Миру сине-золотых сновидений чужды фальшь и  претенциозность, к которым принуждает художников мир с его навязчивыми страхами и страстями, идеологией и мейнстримом.


Виноградов деконструирует привычный мир, избавляется от всего лишнего и из оставшихся драгоценных крупиц истинного человеческого опыта создает свой собственный сновидческий мир. Такая деконструкция затрагивает все уровни — от физического до семиотического. В первую очередь, художник отказывается от избыточных физических параметров — объема, глубины пространства, силы тяжести, заставляя свои фигуры парить в невесомости. Строгому отбору подвергаются и цвета: из палитры художник предопочитает синий, золотой, зеленый и красный. Следующий уровень — развоплощение персонажей: лишь внешние, порой довольно условные очертания фигур подсказывают, что они созданы "по образу и подобию", но при этом лишены индивидуальных черт — а значит и эго, навязываемого извне, и выглядят как обособленные части единого целого, сотканные из материи воображения. Наконец, художник лишает привычного значения знакомые вещи: нимб здесь больше не признак индивидуальной святости, а естественный атрибут здешних обитателей, сердце становится источником света, распускающийся цветок — источником жизни. Привычные смыслы распадаются, а золотые фигуры оказываются буквами, складывающимися в новые слова и тексты, в которых не находится места для главной антиномии — здесь исчезает разделение на "Я" и "Другой".


Нимбы размыкаются и объединяются в один, сияющее сердце — одно на двоих. Деконструируя реальность, художнику удается избежать вовлечения в бесконечную игру смыслов ради самой игры, его минимализм в выборе изобразительных средств продиктован главной задачей — воплотить в своих картинах те самые элементарные истины, которые обычно скрыты под вековыми напластованиями привычных смыслов.


Новая искренность Виноградова начинается с алфавита нового языка и прописей, утверждающих вневременные истины и преодолевающих извечную разобщенность между людьми. Однако вневременность темы не подразумевает отказа от процесса становления, который проявляется в недосказанности, незавершенности работ. Зрителю предоставляется самостоятельно продолжить тему, а художник лишь задает вектор ее развития, и этот незримая стрелка всегда указывает вверх, в метафизический мир души, а не тела, единства, а не разобщенности, альтруизма, а не эгоизма. Эта направленность вверх подчеркивается не только излюбленным художником вертикальным форматом работ, но и особым перспективным искажением пропорций, смещающим точку зрения наблюдателя вниз, словно сюжет разворачивается выше его привычной перспективы.
Безусловно, в работах Юрия Виноградова прослеживается значительное влияние религиозного искусства: это и упоминавшиеся нимбы, и особые S-образные силуэты, характерные для готики, а порой и прямые отсылки к христианской иконографии — от Девы, укрывающей под своим покровом человеческий род, до пронзенного стрелами св. Себастьяна и пары фигур у древа познания. Однако и в этом случае первоначальное значение таких образов переосмысливается художником по-своему — в его сновидческой вселенной нет боли и страдания, греха, искупления, изгнания, смерти и распада.



* * *
НОВАЯ ШЧЫРАСЦЬ ЮРЫЯ ВІНАГРАДАВА

Па словах Эдварда Камінса, “заставацца сабою ў свеце, які ўвесь час імкнецца пераўтварыць вас у некага іншага, – азначае весці самую цяжкую бітву, на якую толькі здольны чалавек”. Але што, калі поле такой бітвы – бясконцая сінеча, населеная разувасобленымі фігурамі, якім няма справы да свету з яго арміямі жарсцей? Вінаградаву ўдаецца ў кожным сваім творы заставацца самім сабой, так што аднойчы ўбачаныя вытанчаныя фігуры лёгка пазнаюцца сярод тысяч іншых прац. Гэтую адданасць сабе і стылю, які склаўся за гады творчасці, я б назваў “новай шчырасцю”. Свет блакітна-залатых сноў не церпіць фальшы і прэтэнцыёзнасці, да якіх свет схіляе мастакоў з яго навязлівымі страхамі і жарсцямі, ідэялогіяй і мейнстрымам. 

Вінаградаў дэкадыруе свет, да якога мы прызвычаіліся, вызваляецца ад усяго залішняга і з таго, што застаецца з тых каштоўных драбінак сапраўднага вопыту, стварае свой асабісты свет. У першую чаргу, мастак адмаўляецца ад залішніх фізічных параметраў – аб’ёму, глыбіні прасторы, сілы цяжару, прымушае фігуры лунаць у бязважкасці. 

Наступны ўзровень – разувасабленне персанажаў: толькі знешне, часам толькі вельмі умоўныя абрысы фігур падказваюць, што яны створаны “па вобразу і падабенству”, але пры гэтым пазбаўлены індывідуальных рысаў і, значыць, – і эго, якое навязваецца, і выглядаюць як адасобленыя часткі адзінага цэлага, сатканыя з матэрыі фантазіі. 

Нарэшце, мастак пазбаўляе звыклага значэння знаёмыя рэчы: німб тут больш не прыкмета індывідуальнай святасці, а натуральны атрыбут тутэйшых жыхароў. Звыклыя сэнсы распадаюцца, а залатыя фігуры становяцца літарамі, якія складваюцца ў новыя словы і тэксты, дзе няма месца для галоўнай атныноміі – тут знікае падзел на “Я” і “Іншы”.

Дэканструючы рэальнасць, мастаку ўдаецца пазбегнуць бясконцай гульні ў сэнсы, яго манімалізм пры выбары выяўленчых сродкаў прадыктаваны галоўнай задачай – алюстраваць у сваіх працах тыя элементарныя існасці, якія звычайны схаваны пад векавымі напластаваннямі звыклых сэнсаў. Новая шчырасць Вінаградава пачынаецца з алфавіта новай мовы і пропісаў, якія сцвярджаюць новыя ісціны і пераадольваюць векавую раз’яднанасць паміж людзьмі. Аднак пазачасовасць тэмы не прадугледжвае адказу ад працэсу станаўлення, які праяўляецца ў недасказанасці,незавершанасці твораў. Без сумнення, у працах Юрыя Вінаградава прасочваецца значны ўплыў рэлігійнага мастацтва – ад характэрных для готыкі S-падобных сілуэтаў да прамых адсылак да хрысціянскай іканаграфіі. Аднак і ў гэтым выпадку першапачатковае значэнне такіх вобразаў пераасэнсоўваецца мастаком па-свойму – у яго сусвеце няма болі і пакут, грэху, збавення, выгнання, смерці і распаду.

* * *

DIE NEUE AUFRICHTIGKEIT VON YURY VINOGRADOV

„Man selbst zu bleiben in einer Welt, die Tag und Nacht ihr Bestes tut, um dich zu jemand anderem zu machen“, das bedeutet nach Edward Cummings „den schwersten Kampf zu führen, den ein Mensch nur führen kann.“ Aber was ist, wenn der Kampfplatz das unendliche Blau ist, das bevölkert wird von entkörperlichten Figuren, die sich nicht scheren um einen Frieden mit den Armeen der Leidenschaften? Vinogradov gelingt es in jedem seiner Werke so sehr er selbst zu bleiben, dass Sie seine raffinierten, schwebenden Figuren auch unter Tausenden von Werken anderer junger Künstler wiedererkennen werden. Diese Treue gegenüber sich selbst und den über die Jahre gewachsenen eigenen Stil würde ich „neue Aufrichtigkeit“ nennen. Der Welt der blau-goldenen Traumerscheinungen sind Heuchelei und Anmaßung fremd, zu denen unsere Welt mit ihren zwanghaften Ängsten und Leidenschaften, ihrer Ideologie und ihrem Mainstream die Künstler nötigt.
Vinogradov dekonstruiert die gewohnte Welt, befreit sich von allem Unnötigen und schafft aus den übriggebliebenen kostbaren Quäntchen wahrhaftiger menschlicher Erfahrung seine eigene Traumwelt. Diese Dekonstruktion betrifft alle Ebenen – von der physikalischen bis zur semiotischen. Zuallererst verzichtet der Künstler auf überflüssige physikalische Parameter wie Volumen, Raumtiefe und Schwerkraft und zwingt so seine Figuren in der Schwerelosigkeit zu schweben. Einer strengen Selektion werden auch die Farben unterzogen: auf der Palette bevorzugt der Künstler Blau, Gold, Grün und Rot. Die nächste Ebene ist die Entkörperlichung der Personen: nur ihre äußerlichen, zum Teil recht verfremdeten Umrisse verraten, dass sie nach „Form und Ebenbild“ geschaffen sind, dabei aber individueller Züge und somit auch eines von außen aufgezwungenen Egos entbehren. Sie sehen aus wie isolierte Teile eines einheitlichen Ganzen, gewoben aus einer Materie der Phantasie. Letztlich beraubt der Künstler bekannte Dinge ihrer gewohnten Bedeutung: Ein Heiligenschein ist hier kein Zeichen individueller Heiligkeit mehr, sondern ein natürliches Attribut der hiesigen Bewohner, das Herz wird zur Lichtquelle, die eine Blume ausstrahlt, und somit eine Lebensquelle darstellt. Die gewohnten Bedeutungen zerfallen, doch die goldenen Figuren erweisen sich als Buchstaben, die sich zu neuen Wörtern und Texten zusammenlegen, in denen es keinen Platz gibt für die grundlegendste aller Antinomien: Hier verschwindet die Unterscheidung zwischen „Ich“ und dem „Anderen“.

Heiligenscheine öffnen sich und verbinden sich zu einem, das strahlende Herz ist eins für zwei. Indem er die Realität dekonstruiert, gelingt es dem Künstler einer Verwicklung in das endlose und selbstzweckhafte Spiel der Bedeutungen zu entfliehen. Sein Minimalismus in der Wahl der Darstellungsmittel leitet sich aus seiner Hauptaufgabe ab: die Verkörperung all jener elementaren Wahrheiten, die für gewöhnlich unter jahrhunderteschweren Ablagerungen der vertrauten Bedeutungen verborgen sind. Die neue Aufrichtigkeit von Vinogradov beginnt mit dem Alphabet einer neuen Sprache und Schreibmustern, welche zeitlose Wahrheiten bekräftigen und die uralte Zersplitterung der Menschen überwinden. Doch die Zeitlosigkeit des Themas bedeutet keine Absage vom Prozess des Werdens, der sich in der Unausgesprochenheit und Unvollendetheit der Werke zeigt. Dem Betrachter wird die Möglichkeit gegeben, das Thema selbstständig fortzuführen, der Künstler gibt bloß den Vektor seiner Entwicklung vor. Dieser unsichtbare Pfeil zeigt immer nach oben, in die metaphysische Welt der Seele, nicht des Körpers, in die Welt der Einheit, nicht der Zersplitterung, und die Welt des Altruismus, nicht des Egoismus. Diese Ausrichtung nach oben wird nicht nur durch das vom Autor bevorzugte Vertikal-Format seiner Werke unterstrichen, sondern auch durch die besondere perspektivische Verzerrung der Proportionen, welche den Standpunkt des Betrachters nach unten verschiebt, so als würde sich das Sujet oberhalb seiner gewohnten Perspektive entfalten.

In Vinogradovs Malerei lässt sich zweifelsfrei ein bedeutender Einfluss der religiösen Kunst ausmachen: Das sind die erwähnten Heiligenscheine, die besonderen S-förmigen Silhouetten, die charakteristisch für die Gotik sind, und teilweise auch direkte Verweise auf die christliche Ikonographie – von der Jungfrau, die unter ihrer Decke das Menschengeschlecht verbirgt, bis zum von Pfeilen durchbohrten Heiligen Sebastian und den Figuren am Baum der Erkenntnis. Doch auch in diesem Fall wird die ursprüngliche Bedeutung der Gestalten vom Künstler auf seine Art umgedeutet: In seinem Traum-Universum gibt es weder Schmerz noch Leid, weder Sünde noch Sühne, keine Verbannung, keinen Tod und keinen Zerfall.


1 комментарий:

  1. Serdecznie pozdrawiam z Polski i cieszę się, że ze sztuk Yury mogłam obcować na plenerze malarskim. Niezmiennie jestem zauroczona i zafascynowana magicznym światem jego postaci, ulotnością a jednocześnie trafnością spostrzeżeń i opisywanych historii wziętych jakby po części z tego świata a po części z zupełnie innego wymiaru. Pozdrawiam serdecznie i z całego serca. Lilianna Lilu Lazarska - Polska

    ОтветитьУдалить